Головна

Християнство в поезії
Християнські автори
Поезія за темами
Дитячі вірші
Християнські мотиви у творчості класиків

Русская христианская поэзия
Русская христианская поэзия по авторах
Русская христианская поэзия по темах

Поетична майстерня
Про поезію з гумором
Цікавий інтернет

Що? Де? Коли?

 

Замовити
поетичну збірку

Поезія віри

Осоння віри

Замовити
поетичну збірку

 

Ваші побажання та ваші поезії надсилайте на адресу
poet.vav@gmail.com





Увага!
Це стара вірсія сайту. Через деякий час вона не працюватиме.
Переходьте на нову версію сайту "Українська християнська поезія"

 

Русская христианская поэзия

 

Юрий КАМИНСКИЙ


Сон
Монолог старого еврея
Атеистам
"А над землей обетованной"
"Когда в моей жизни неровной"
Ты разбудил меня, Господь
Гвозди
Не убий!
Дал мне Бог
Смерть верующего
"По тонкому льду только что обретенной"
"Какая благодать и тишина"
Жажда
Тринадцатый подвиг Геракла
Олимпийские боги

Монолог дороги
Монолог Иуды
Монолог нерожденного ребенка
Монолог ненаписанного стихотворения
Монолог креста, на котором был распят Господь

Звезда над Вифлеемом
Младенец
Ты забыл
Монолог вчерашнего раба
Иисус в храме
Монолог Голгофы
"Нет, не спасут тебя ни Дух Святой"

Крестный путь
На Голгофе
Голгофа
"В избитое тело затупленный гвоздь"

Сон
Наедине с природой

Евреи в пустыне
Синайская пустыня
Стена плача

"Я глаза поднимаю к небесному своду"
Жить не во зле
Вера, надежда, любовь
Весенней ночью
Божье терпенье
Суламифь
Камо грядеши?
Божья воля
Благодарю Тебя, Господь
"Судить легко, прощать — сложней намного"


Стихи Юрия Каминского в переводе на украинский язык

 



Сон


Я видел сон: у Храмовой горы
Я слушаю Учителя на стыке
Времён. Свечой вселенскою горит
Закат, в двадцатый век роняя блики.

И что-то в сердце сдвинулось моем,
Дорогу дав врачующему свету,
И подступает к горлу окоем,
Как жаркий ком, с которым сладу нету.

Я видел сон: не чуя под собой
Ног, я лечу на площадь, где опальный
Спаситель тихо говорит с толпой,
А кажется - со мною персонально.

И вот уже, как хлебный колос, в рост
Пошла душа... И, прозревая, в муке
Я задаю себе один вопрос:
Как мог так долго умывать я руки?

 



Монолог старого еврея

Я стар, как этот старый белый свет.
Я помню, как меня, в обход идиллий,
Водили по пустыне сорок лет
И за нос семь десятков лет водили.

Я Беломорканал на грани сил
Тянул сквозь униженья и обиды.
Вглядись: в нем отразились пирамиды,
Которые я тоже возводил.

Но мне, чья жизнь к концу идет, всегда
Сквозь фальшь речей и черные руины
Светила, как Полярная звезда,
Звезда Давида на спине у сына.

Засох я, как забытая лоза,
Сгорел, как в засуху сгорает просо,
И даже Моисеев чудо-посох
Не смог бы увлажнить мои глаза.

Я пережил друзей и три войны,
Слез больше нет во мне, я – просто кляча,
Но я есть продолжение стены,
Которую зовут Стеною плача.

И все-таки твержу я вновь и вновь,
Осилив горьких пятилеток шмоны:
– В конце Стены вас, люди, ждет Любовь –
Та, что мудрей всех притчей Соломона.

 



Атеистам

Когда вы мне твердите: «Бога нет» –
И рвете меж собой и небом нити,
Я говорю: «Взгляните на рассвет
И на зарю вечернюю взгляните.

Послушайте, как яблоки в саду
Стучат, как месяц мается зевотой,
Погладьте иглокожую звезду
Ладонями, сожженными работой».

Когда в лицо бросают: «Где же Бог?» –
И душу неокрепшую в сомненье
Вгоняют, как вгоняют вилы в бок,
Я говорю: «Да будет вам прощенье!

Да будет с вами ночь, как дождь грибной,
Светла, когда нас вещий голос будит,
И тишина, встающая стеной,
Что крепостной стены надежней будет,

И хлеба ароматного ломоть,
И кротость, укрощающая лютых...
Да будет с вами все-таки Господь,
Который и неверующих любит».

 



* * *
А над землей обетованной
Звезда библейская горит.
Я здесь, конечно, гость желанный,
Хотя не весел и не брит.

Но здесь, где жестче камня травы,
Где зной, как зверь голодный, лют,
Слова, написанные справа
На сердце, прямо в сердце бьют.

Но застарелые, литые,
Кровавым распрям вопреки,
Здесь, под Стеною плача, злые
Оттаивают желваки.

И все же я, друзьями званный
На все готовое, до слез,
Как по земле обетованной,
Грущу по шелесту берез.

Сейчас дохнет полдневным жаром
Чужая, в общем-то, страна,
Но оборвется Бабьим Яром
Из слез отлитая Стена.

 



* * *
Когда в моей жизни неровной
Я выбора сделать не мог,
Я в Суд обращался Верховный,
Названье которому — Бог.

И пусть до сияющей шири
Семь верст, и к тому ж через лес,
Я знал, что не может быть в мире
Инстанции выше небес.

Там дышится сладко и вольно…
И где еще встретишь ты, где,
Судью, чтоб погиб добровольно
За наши грехи на кресте?

 



Ты разбудил меня, Господь

Ты разбудил меня, Господь,
Чтоб, как бывало,
Я встретил утро у плетня,
Где мир начало

Берет, облитый молоком
Из детства речек,
Где смех сбегает босиком
С резных крылечек.

Ты разбудил меня, мой Бог,
Сметая тени,
Чтоб я шагнул не за порог —
За край сомнений,

Туда, где правит бал любовь —
Судьбы начало,
Где Богом пролитая кровь
Зарей восстала.

Где не стреляют душу влет,
Где, я уверен,
Как знанье высшее, живет
Святая вера.

 



Гвозди

Гвозди, не страшные вроде на вид,
Хватку имеют бульдожью.
Каждый, как римский меняла, сидит
В теле, охваченном дрожью.

Гвозди на нас, еще, к счастью, живых,
(Чувствую кожей затылка),
Смотрят с креста из-под шляпок своих
С высокомерной ухмылкой.

Им бы крепить корабельную медь,
Доски стропил или тына,
Только спокойнее все же сидеть
В теле Небесного Сына.

Гвозди кромсают безгрешную плоть
Злей кровожадных пираний…
Дай же мне, слабому, силы, Господь,
В рог их согнуть бараний!

 



Не убий!

Земля, как бумага, горит
И глохнет от ратного грома…
А Он «не убий!» говорит
Убийце, от крови хмельному.

И как бы ни мудрствовал змий,
С какого б ни выполз он боку,
Я слышу слова «не убий!»,
Что людям завещаны Богом.

Но как иногда совладать
С собою, когда, вдруг до точки
Дойдя, ты бы мог растерзать
Врага своего на кусочки.

И в бездну пещерных веков
Срываясь, ты в драке жестокой
С ним насмерть схватиться готов:
Зуб за зуб и око за око.

Спасенье в одном: возлюбив
Христа, на Него уповая,
Шепчу я себе «Не убий!» —
Убийцу в себе убивая.

 



Дал мне Бог

Наделив меня глазами, Бог
Душу дал мне, что важней намного,
Чтобы я сред множества дорог
Смог увидеть путь, ведущий к Богу.

Дал Господь мне пару крепких ног,
Но куда важнее: Всемогущий
Душу в мою плоть вдохнул, чтоб смог
Я осилить путь, к Нему ведущий.

 



Смерть верующего

До конца он тих и ласков был,
Ближе к хлеборобу, чем к воителю,
Потому что весь сердечный пыл
Посвятил он своему Спасителю.

Он шептал мне: «До конца держись
В этой жизни, горькой от страдания,
Только помни: есть иная жизнь
За чертой последнего дыхания.

Как бы плоть лукавый не крушил —
Стой себе, как та березка во поле,
И не забывай, что храм души
Выше и бессмертней всех Акрополей.

Вот и все. Прощай, мирская явь, —
Дьявольских соблазнов средоточие».
Умер он. Но точку ты не ставь,
Ибо смерть — всего лишь многоточие…

 



* * *
По тонкому льду только что обретенной,
Уставшую душу врачующей веры
Иду я и слышу, недавно рожденный,
Как музыкой тают небесные сферы,

Как шепчет мне ласково в росах обильных
Былинка: «Держись за меня, человече!
Невзрачна я с виду, но я из двужильных
Трав, камень булыжный берущих на плечи».

И слышу я каждой кровинкой, поверьте,
Как в роще, впритык подступающей к хатам,
Твердит мне кукушка — подружка бессмертья:
«Бессмертье не здесь, а за тем вон закатом».

Не видно висков из-под белого пота,
На финишную прямую я вышел,
Но знаю: молчание смерти — лишь нота
В чарующей музыке голоса свыше.

 



* * *
Какая благодать и тишина
Витают под высоким небом синим!
Но сгорбилась от боли вдруг спина,
Став продолженьем горькой древесины.

А до холма, увы, не близок путь,
И выжигает пот почище перца
Глаза… И разорвать готово грудь
Из-под креста к нам рвущееся сердце.

Юродствует, беснуется толпа,
Не ведая на гребне пьяной силы,
Что времени неспешная арба
Уже за горизонт перевалила.

И ей не дотянуться до Него,
В каком ни окажись Он вражьем стане —
Хоть здесь, хоть над далекою Невой,
Но Он до сердца каждого достанет.

И я узрел душой и кровью всей,
Сомнения недавние сминая,
Как тысячи и тысячи людей
Крест подхватили, Симона сменяя.

 



Жажда

Наверно, не было от века
Такого зноя… И чинары тень
В слепящем жаре съежилась калекой,
И, плавясь, маревом струится день.

Зной давит, как вселенская усталость,
И я, мечтая о глотке воды,
Услышал иль мне это показалось,
Как в горле больно заскрипел кадык.

Не надо мне ни серебра, ни злата,
Мне только бы добраться до ручья,
В котором окна нашей белой хаты
Манили, как заморские края.

Не умер от жажды, в век суровый
Сумев свою кончину отдалить,
Чтобы другую жажду — жажду Слова,
Что Божьим именуют, утолить.

 



Тринадцатый подвиг Геракла

Что лев немейский? Милый пудель.
Свирепый пес — вот это лев,
От дикой злобы ошалев,
Хрипел — и вздрагивали люди.

Что вепрь? Что кони-людоеды?
Забава детская, когда
Ты вечной мерзлоты отведал,
Что тверже пакового льда,

Когда звереют конвоиры —
Овчарок злее был конвой, —
И мат в одну шестую мира
Висел, как дым, над головой,

Когда вгрызавшихся в планету,
Казалось, отпевает гнус…
И Зевс, покручивая ус,
Взирал с кремлевских стен на это.

Не трудно, коль не бить баклуши,
Почистить, повернув ручей,
Конюшни Авгия… Вот душу
Не замарать — куда трудней.

Лицо усталостью набрякло,
Он потерял столетьям счет.
Двенадцать подвигов Геракла…
Но был тринадцатый еще.

 



Олимпийские боги

Во дворце при столбовой  дороге
Звон идет по чашам золотым,
Это к смертным заглянули боги
И гуляют­ — коромыслом дым.

Что ни бог — какой-нибудь начальник,
Им законы смертных нипочем,
Захотел — проник в чужую спальню,
Обернувшись золотым дождем.

Захотел — в размерную монету
Красоту Елены превратил,
И в веках с рассвета до рассвета
С братьями сражается Ахилл.

Захотел — и мир орехом хрустнул,
Сгинул град — никто не уцелел,
Потому что, боги, как ни грустно,
Мстительность и зависть — ваш удел.

Вам подвластен купол неба синий,
И морские волны служат вам,
Но до Человеческого Сына
Дотянуться не дано богам.

 



Монолог дороги

Я — дороги. Я ношу в груди
Свет надежды множества порогов.
Я — дорога. Мне не по пути
С тропками окольными, ей-богу.

Засыпала я глаза песком.
В кровь обивала ноги, но горжусь я
Всеми, кто прошел меня пешком,
Всех их вспоминаю с нежной грустью.

Для одних я радугой была,
Триумфальной аркой, майским садом,
Для других, прямая, как стрела,
Обернулась я кругами ада.

Видно, потому Чумацкий Шлях
По ночам с небес необозримых
Говорит со мною о путях,
Тех, Господних, неисповедимых…

 



Монолог Иуды

Мне не вернуться больше никогда
В те дни, где я светло и без надлома
Жил… А теперь как буду жить, когда
Приговорен я к имени такому?

И в пот холодный снова бросив плоть,
От страха комом сердце в горле сжалось…
Как смотрит Он, мой преданный Господь!
В глазах не гнев — сочувствие и жалость.

Как смотрит Он, безжалостно разя
По чувствам самым темным, сокровенным…
Не яростью полны Его глаза,
А скорбью по невинно убиенным,

Которых где-то там, в иных веках,
Коварный поцелуй, как нож под спудом
Приберегая, сея ложь и страх,
Потупив очи, предадут иуды.

 



Монолог нерожденного ребенка

Я убит еще в утробе.
Ставшей для меня Стеной
Плача… Я — Эйнштейн, я — Робин
Гуд, а может, лишь портной.

Я убит. Неважно, кто я:
Нищий иль толпы кумир,
Я убит, и вмиг со мною
Вместе сгинул этой мир.

Не расти отныне хлебу,
Не ломиться в май громам,
И от звезд несчетных небу
Не трещать уже по швам.

Я искромсан, я истерзан,
Я безжалостно убит,
Я, надежды чьей-то стержень,
Дня грядущего зенит.

Потому-то из утробы
Материнской, смерти тень
Отметая, как из гроба
Я восстану в Судный день.

И по Божьему веленью
(Бойтесь, рвавшие зарю!)
Я, убитый до рожденья
Своего, заговорю.

 



Монолог ненаписанного стихотворения

Еще меня не выдохнул поэт,
Любуясь, может быть, луною спелой,
Еще меня на белом свете нет,
Но есть зовущий свет страницы белой.

Еще ни слова нет, но я в комке,
Стоящем в горле, я — в сердцебиенье,
Я в жилке, что набухла на виске,
В крови, рождавшей белое каленье.

Я в желваках, готовых сокрушить
Порядок будней, до смерти постылый,
Я в жаре губ, молящих небо: «Пить!» —
И в холодке, ломящемся в затылок.

Еще меня на свете нет, но я
Здесь, рядом с вами, в каждом вашем вздохе,
Я в животворной песне соловья
И в громе смявшей эту песнь эпохи

Еще не разгорелся тот пожар,
Чье лоно — колыбель стихотворенья,
Но слышите, как вздрагивает шар
Земной, мое предчувствуя рожденье?!

 



Монолог креста, на котором был распят Господь

Толпа глумилась и судила
Пришедшего с любовью к ней…
И боль Его в меня входила
По шляпки всех грядущих дней.

И не услышал стражник пьяный,
Когда, узнав ту боль в себе,
Как человек, я, деревянный,
Вдруг застонал в подол судьбе.

Святая кровь над веком косным
Текла, спеша к векам другим,
Как по сосудам кровеносным,
По кольцам годовым моим.

И, словно листья облетая,
Годов несчетных круговерть
Склонилась, мудрость обретая,
Пред деревом, срубившим смерть.

И как зеницу ока, верьте,
До Судного беречь мне дня
Ту боль, что на кресте бессмертья
Распяла некогда меня.

 



Звезда над Вифлеемом

Итак, свершилось! Раз и навсегда!
Упавшим звёздам свет вернув и силу,
Над Вифлеемом вспыхнула звезда,
Как будто ночь под корень подкосила.

И тень на лики ложных солнц легла,
Когда, раздвинув легионы пугал,
Господь поставил во главу угла
Звезду, чтоб дьявол не загнал нас в угол.

И не стреножить добрую молву,
И не подрезать крылья вдохновенью:
Не во дворце, не в храме, а в хлеву
Начнётся наше с вами очищенье.

Века промчатся, как потехи час,
Но коль нам плохо станет, в небо круто
Взойдёт звезда над Вифлеемом, будто
Над головой у каждого из нас.

 



Младенец

Подмяв мирского страха муть,
Белей льняного полотенца
Пролег к пещере Млечный Путь.
Но о рождении Младенца

Еще не ведают ни Рим,
Ни иудейские селенья,
И смертному необозрим
Мир, ожидающий спасенья.

Еще пускает пузыри
Дитя, дарованное Богом,
Но свет целительной зари
Летит к заждавшимся порогам.

Придут и цезарь, и рыбак
К Нему, Чей глас — в пустыне,
И царь убьет в себе раба,
И раб убьет в себе гордыню.

И мир, омытый морем слез,
Мир, адом схваченный за глотку,
Мир, аду отданный на откуп,
Спасет явившийся Христос.

 



Ты забыл

День, с Божьей помощью, окончен,
Но не успел ты все ж чего-то,
Хоть день летел почище гончей
В живой воде седьмого пота.

Чего не сделал ты такого,
Что растревожило вдруг душу?
Ведь ты порой читаешь Слово
И никогда не бьешь баклуши.

Ты чтишь родителей и место
В трамвае старшим уступаешь.
Ты, умный, кроткий, чуткий, честный,
Живешь, почти не оступаясь.

Тебе не надо в век суровый
В одежды белые рядится…
Но умереть забыл ты, снова
Чтоб в вечном Господе родиться.

 



Монолог вчерашнего раба

Всю жизнь я жил среди презренья,
Была мне мачехой судьба,
И даже жалкий дом призренья
В упор не замечал меня.

От страха кожу на затылке
Сводило. Жил я, чуть дыша,
Давно в дрожащие пождилки
Сошла на жительство душа.

А мне б схватить за хвост жар-птицу —
Не надо никакой казны.
Мне б ненависти научиться
За партой собственной спины.

Но не повел Господь и бровью,
К моим стенаньям был Он глух.
Пока не понял я: любовью,
И только ею, крепнет дух.

И вот я, живший, как в пустыне,
Вчерашний раб, шепчу во тьму:
«Приди, закованный в гордыню,
С тебя оковы я сниму».

 



Иисус в храме

Учителя, Мальчишку окружив,
Давались диву: «Кто сей Отрок чудный?», —
Перед Которым, поняли мужи,
Пасует опыт жизни многотрудной.

Откуда этот кроткий, теплый свет
В глазах, вместивших горизонты мира?
Быть может, глядя дням грядущим вслед,
Увидел Он всех немощных и сирых,

И римских копий блеск, и ночь окрест,
И лица в злобе, точно в страшных масках,
И в небо упирающийся крест,
Поставленный вблизи ворот Дамасских.

Что, мудрецы? Вы явно смущены
Его манящей мыслью полновесной.
Вопросы ваши «волчьих ям» полны,
Его ответы — глубины небесной.

Вы не сумели с толку сбить Его,
Нащупать силясь детскую беспечность…
А было лет Ему в те дни всего
Двенадцать, но… помноженных на вечность.

 



Монолог Голгофы

Века в извечной круговерти
Летят, запекшись, как уста,
С того по самое бессмертье
Мне в грудь вошедшего креста.

Вы слышите, скрипят канаты?
И крест уперся в небеса…
И чьи-то лица — как заплаты.
И словно дыры — их глаза.

Но там, вверху, вершится действо,
Там, к первой вспыхнувшей звезде
Свой стон приблизив, Иудейский
Царь умирает на кресте.

Там, на кресте, как за порогом
Земли, истерзан и клеймен,
Сын Человеческий стал Богом,
Там, за порогом всех времен.

Промчалась вечность, но не скрою
(Ту боль от сердца не отсечь),
И не хочу я стать горою,
Которая свалилась с плеч.

 



* * *
Нет, не спасут тебя ни Дух Святой,
Ни трудный дар пророчества, покуда
Любовь твоя, как теплый дождь грибной,
Не оросит сердца, которым худо.

С самим собой душою не криви:
Законы мира чтить ты можешь строго,
Но если в твоем сердце нет любви,
Ты дальше всех находишься от Бога.

 



Крестный путь

Пот затопил глаза. От боли
Гудит измученная плоть.
Не много ль выпало на долю
Того, Кто любит нас, Господь;

Кто засветил в ночи лампаду,
Но прометеева огня
Надежней мир согрел и аду
Не выдал, грешного, меня.

А до холма совсем не близко,
И крест тяжел, как смертный грех,
Но солнце кланяется низко
Ему за нас, спасенных всех.

Но сами складываясь в строфы,
Храня Его предсмертный стон,
Не то с небес, не то с Голгофы
Скатились звезды мне на стол.

И над суровой круговертью
Времен, не знающих конца,
Тот крестный путь ведет в бессмертье
Сквозь наши смертные сердца.

 



На Голгофе

И Он увидел, на Себя взвалив
Все беды человеческого рода:
Текут к Нему со всех концов земли,
Как реки, благодарные народы.

Он видел: будто на небесный суд,
Не ведая ни капельки сомненья,
К Нему младенцев матери несут,
В Нем, не в Египте, находя спасенье.

Он видел в тот, на нем распятый, день,
За нас хлебнув страданий полной мерой,
Как отступает, съеживаясь, тень
Язычества под вешним солнцем веры.

И, может быть, Он и мои с креста
Узрел в веках, спасенных Им от пекла,
Молитвою сожженные уста
И сердце, возрожденное из пепла.

 



Голгофа

Испив из самой горькой чаши —
Из близорукости людской,
Он нес не крест, а судьбы наши,
За горло схваченный тоской,

Поскольку был Он Человеком,
Явившимся на свет в хлеву…
Такого не было от века,
Чтоб душу ставить во главу

Угла. Он — Бог, и в круговерти
Времен с высокого креста
Он призывает нас к бессмертью,
Разъяв разбитые уста.

Тускнеет солнце. Кровь, как филин,
В запавших ухает висках…
Слабеет плоть, но Дух всесилен:
На Нем теперь, не на китах,

Стоять земле, еще убогой,
Барахтающейся в крови,
И все ж уже познавшей Бога,
Вкусивший от Его любви.

 



* * *
В избитое тело затупленный гвоздь
Солдат, равнодушный и сытый,
Вгоняет, и гвоздь вдруг выходит, как ось
Земная, из плоти пробитой.

Висит вороньем ослепительный зной,
Дрожит, словно фата-моргана…
О, если бы рухнуло небо стеной
Прохладного ливня на раны.

Молитвой пролиться бы в души людей,
Которым весь ад потакает…
Как тысяч вбитых по шляпку гвоздей,
Глаза любопытных сверкают.

И шепчет запекшимся ртом Человек:
— Прости их, Отец Мой Небесный,
Не дай им без неба погибнуть навек
В своей оболочке телесной.

Прости их за то, что утратили рай,
Что пали так низко, что пятен
Добавили солнцу… Им, слабым, Ты дай
Любовь, чтоб друг друга поднять им.

 



Сон

Там, на кресте исполненного долга,
Тоской предсмертной притушив Свой взор,
Он умирал мучительно и долго,
Так долго, что не умер до сих пор.

И отодвинув римского солдата,
Я подхожу к высокому кресту.
И под луной, огромной, в три обхвата,
Я слышу сердца собственного стук.

А может, это — дьяволу потеха,
И не на час, а на судьбу людей, —
Гуляет в чашах лунных цирков эхо
По шляпку забиваемых гвоздей?

И, не страшась копья легионера,
На стон иду я, как на вещий зов…
Что мне копье, когда со мною вера —
Надежнейший на свете из щитов.

Но почему печаль мне душу гложет,
Когда оглядываюсь я окрест?
Не потому ль, что в этом мире, Боже,
Вовек не будет пустовать Твой крест?

 



Наедине с природой

Вдруг запахи нахлынули с лугов,
Припавших за рекою к небосводу,
И кажется, река у берегов
Выходит из луны, входящей в воду.

Буланный мерин тычется в ладонь
Похожими на львиный зев ноздрями,
Где, опаленный вольными ветрами,
Кровей арабских жив еще огонь.

И сердце, словно на ветру листок,
Вдруг сбившись с ритма древнего, забилось,
И по спине не то звезда скатилась,
Не то скользнул рассветный холодок.

И снова я, природою любим,
Еще недавно благ мирских искатель,
На миг себя почувствовал таким,
Каким меня задумал мой Создатель.

 



Евреи в пустыне

Бурдюк воды последний выпит,
И ропот стаей воронья
Опять взлетел: «Назад! В Египет!
Где вдоволь хлеба и питья».

Шныряет страх ночной, как крыса
По вздыбленной сетчатке глаз:
Скорей назад, туда, где крыша
Над головой была у нас!

Туда? В холодное презренье,
Где, как по лезвию ножа,
Тупея в сытом униженье,
Ходила каждый день душа?

Песков синайских жар не стынет…
Неужто здесь им умереть?
Но во сто крат трудней пустыню
Души ослепшей одолеть.

Век двадцать первый у порога,
Но я открыл иную суть:
Длиною в сорок лет дорога
Еще не кончилась. Так — в путь!

И пусть в пути нас вера греет,
Дав пищу сердцу и уму…
Покуда мы в пути, евреи,
Не сокрушить нас никому.

 



Синайская пустыня

Песок и камень. Камень и песок.
Неумолимо давит зной Синая,
Как, может быть, давил бы на висок
Ствол пистолетный, в холод нас бросая.

Слепящим зноем перекошен рот,
И в жилах кровь — ленивей все и гуще…
Не дышит мне в затылок мой народ,
Пустыней сорок лет бредущий.

Безжалостна песков горячих власть,
Неужто упаду я, бездыханный?
Но не дают мне все-таки упасть
Все те, кто не узрел обетованной

Земли и в раскаленный прах костьми
Лег, чтоб другим вовек с пути не сбиться
И чтоб увидел потрясенный мир:
Сбылось, чему велел Всевышний сбыться.

От зноя можно на стену полезть,
Но разве воля Божья не со мною?
И мнится мне, что даже вечность здесь
Горит неопалимой купиною.

 



Стена плача

Не стесняйтесь! Плачьте, спины сгорбив,
И пишите Господу записки
У Стены, чьи налитые скорбью
Камни высоки, как обелиски.

Плачь народ! Оплакивать суровый
Жребий свой не привыкать евреям…
Пусть на раны лягут на Христовы
Слезы их целительный елеем.

И солдат, что от волненья розов,
И философ плачут под веками…
Ничего нет чище слез, коль слезы
Льются покаянными слезами.

Не стыдитесь! Плачьте, слез не пряча,
Отшатнувшись от пророков лживых,
Чтоб узреть: в конце Стены и плача
Ждет Господь своих детей строптивых.

 



* * *
Я глаза поднимаю к небесному своду,
Словно за волосы поднимаю себя
В голубые поля, где в любую погоду
Белокрылые ангелы в вечность трубят.

До чего ж высоко! Можно вмиг заблудится
В беспредельном пространстве, уже не земном,
Может быть, потому, что сюда даже птица
Долететь не смогла бы… И в сердце моем

Слышу я, как сердца чьи-то честные рвутся,
Но вот с небом не стали они заодно,
Потому что, увы, и о небо споткнуться
Можно, если бывает с овчинку оно,

Если ты предпочел Слову Божьему святцы
И живешь только праздником очередным,
Если ты не сумел выше неба подняться,
Чтобы пасть на колени пред Богом живим.

 



Жить не во зле

Жить не во зле, жить не во лжи,
Не по моим, а по законам Бога,
Как день, родившийся во ржи,
Как вдаль бегущая дорога,

Как путеводная звезда,
Всегда горящая сквозь тучи,
Как родниковая вода,
Пробившаяся к жажде жгучей,

Как в поле — полная луна,
Как в разнотравье — дух полыни,
Как та, последняя струна,
Оставленная Паганини,

Как храма каждый брус и гвоздь —
В живой воде седьмого пота,
Как в формуле, сухой, как кость,
Живет поэзия полета,

Жить не во лжи, жить не во зле,
Делясь последней коркой хлеба,
Жить так, как будто на земле
Нам по плечу законы неба.

 



Вера, надежда, любовь

Когда вдруг в голову ударит кровь,
Сию минуту требуя возмездия,
Пускай надежда, вера и любовь
Во мраке гнева вспыхнут, как созвездие.

И, замиряя яростных врагов,
Любовь отдать готовых на заклание,
Пусть ржавое железо желваков
Оплавится слезами покаяния.

И пусть лукавый, маскируя ад
Под кущи рая, смять нас не пытается,
Поскольку сила истинная, брат,
Не сталью ратной — верою питается.

И даже, если мне не повезет, —
Смыкая тяжелеющие вежды,
Услышу я, как мне Господь шепнет:
«С тобою вместе не умрет надежда».

 



Весенней ночью

Днем облака висели, холодны,
И было зябко чорноземной почве,
А ночью, как терпенье у весны,
Вдруг лопнули березовые почки.

И птаха, зимовавшая со мной,
От счастья тихо пискнула спросонья.
И я, присев, ласкаю круг земной,
Луч солнца знойный помнящей ладонью.

И высыпали тучи звезд в зенит,
Как на порог небесного чертога,
И каждая, как колокол, звенит
Во славу сотворившего их Бога.

А здесь, на грешной, на моей земле,
Сосед-пьянчужка, скользкий словно дратва,
В который раз клянется не во зле
Отныне жить, хоть сам не верит в клятву.

Но с Божьей помощью, я гнев свой прикусив
И вспыхнувший в глазах огонь умерив,
Поверил вновь ему, себя спросив:
Как жить, когда никто в тебя не верит?

 



Божье терпение

Бесконечность Вселенной сегодня смешна,
Даже где-то наивно убога,
Ибо может легко затеряться она
В бесконечном терпении Бога.

Не испытанной крепостью-домом моим
И не душеспасительной ложью, —
Грешник, жив я еще потому, что храним
Бесконечным терпением Божьим,

Потому, что святое волнение в крови
Поднимая, дорогой прозренья
Нас ведет от Голгофы до вечной любви
Бесконечное Божье терпенье.

Но не ведаю я, в сердце чувствуя страх,
Где терпенье закончится Божье,
Может, где-то в иных, отдаленных веках?
Или там вон, за скошенной рожью?

 



Суламифь
(В. Зелингер)

Приелось все: наложницы и злато,
Жизнь бурная вот-вот сошла б на нет,
Но волосы твои под цвет заката
В душе царя затеплили рассвет.

Ты не пускала в ход ни хитрость лисью,
Ни зелье: ну какая сила в нем,
Когда венок из виноградных листьев
Короною носила пред царем!

Дочь пастуха… И лопались от злости
Царицы все. И знаменитый храм,
Ливанским кедром и слоновой костью
Украшенный, как будто к небесам,

К тебе тянулся, ибо мир упрочив,
Чисты и непорочны, как роса,
Сияли твои утренние очи
Любовью, подперевшей небеса.

Раскрыв окно, гляжу я в ночь бессонно,
И сердце жарко утверждает вновь:
Грош стоила б вся мудрость Соломона,
Не подари Господь ему любовь.

 



Камо грядеши?
(Валентине)

Я полем шел. Пшеничный колос
Про хлеба сдобного ломоть
Шептал мне вслед. И был мне голос:
«Куда идешь?» К Тебе, Господь!

Теперь — к Тебе. Душа устала
Ходить кругами каждый миг,
Петлять ей больше не пристало.
Теперь — к Тебе, и — напрямик.

И если где-то в сердце ропот
Живет, сомненьями храним,
Что ж, человек я, а не робот —
Дай силу мне остаться им.

Чтоб, как истлевшую одежку,
Соблазны мира — за порог
И на вопрос: «Куда идешь ты?» —
Я б выдохнул: «К Тебе, мой Бог!»

 



Божья воля

Это миру ведомо от века,
Может быть, от самой первой боли,
Что железной воле человека
Не ужиться с вечной Божьей волей.

Сколько раз без устали помпезной
Речью в наши уши барабаня,
Человек сгибал своей железной
Волей человека в рог бараний.

Чтобы тот, томясь от мук телесных,
Знал, живя в душевном непокое:
От железной воли до железных
Кандалов, увы, подать рукою.

И не росы серебрятся в поле —
У земли спина от страха взмокла:
Не железная ли чья-то воля
Вновь над ней висит, как меч дамоклов?

Погружаю очи в свод небесный,
И слова летят над спелой рожью:
«Никакой, тем более железной,
Мне не надо воли, кроме Божьей».

 



Благодарю Тебя, Господь

Благодарю Тебя, Господь,
За этот вставший за холмами
Рассвет — как вечности ломоть,
Так пахнущий пятью хлебами.

Благодарю Тебя за дни,
Когда узнал я тяжесть длани
Твоей… Не ноше ли сродни
Она той самой, что не тянет?

Спасибо, Господи, за дом,
Так и ставшей полной чашей,
Спасибо за июльский гром,
До потолка жилище наше

Наполнивший дыханьем трав…
От этих трав, подмявших дали,
Встававших из любых потрав,
Стальные косы увядали.

И пусть Ты был со мною строг,
Уча меня воде и хлебу, —
Ты умалится мне помог,
Чтоб смог приблизится я к небу.

 



* * *
Судить легко, прощать — сложней намного…
Прощению пробиться как, скажи,
Сквозь ненависть, не знающую Бога,
И лень погрязшей в слепоте души?

Как быть прощенью с чувством оскорбленным,
С мечтою, что растоптана была,
Как быть ему с железом тем каленным,
В деревнях выжигавшим нас дотла?

Как быть ему с застывшей в камне тенью
Сгоревшего в том атомном огне?
Как быть, что делать моему прощенью,
Когда на горло наступили мне?

Судить легко. Но почему, когда мы
Кого-то где-то судим, всякий раз
С горы святой слетает в душу прямо
Чуть слышный стон Простившего всех нас?

Простившего… Но люди без стесненья,
Как и тогда, безумствуют и лгут…
Так пусть свершится справедливый суд,
Доросший до высокого прощенья.

Стихи Юрия Каминского в переводе на украинский язык


 

ГОЛОВНА   •   ПОЕЗІЯ   •  ПРОЗА  •    РУССКАЯ ПОЭЗИЯ   •   ПОЕТИЧНА МАЙСТЕРНЯ